Косвенно это подтверждается даже поведением государственных СМИ: все 10 дней они хранили полное молчание о голодовке председателя Центризбиркома. А что тут скажешь? Что на самом деле Гончар в камере ест в три горла? Поглумишься над человеком, у которого на пятый день голодовки появилась кровь в моче? С наших <резонаторов>, конечно, станется, но их заказчики понимали, что в данном случае подобная пропаганда сработает по принципу бумеранга. Даже самый ярый приверженец президента будет испытывать уважение к человеку, который ради своих принципов ставит под угрозу свою жизнь.
Вот если бы Гончар покаялся или хотя бы снял голодовку - БТ об этом сообщало бы по сто раз на дню, площадному остроумию не было бы предела. А так - молчок.
Дозированные репрессии против активистов предвыборной кампании имеют целью не только сломить их волю, но и сделать смешными: мол, за мелкое хулиганство и сроки соответствующие. Даже уголовное обвинение, предъявленное Гончару после отсидки, было выдержано в том же ключе - не <заговор с целью захвата власти>, а <присвоение служебных полномочий>. Так сказать, не заговорщик, а самозванец, возомнивший себя начальником. Однако Гончар своими действиями эту схему дискредитации полностью поломал.
Растерянность власти усугублялась еще тем, что как раз от Гончара она меньше всего ожидала сухой голодовки. Ведь не сумрачный фанатик - жизнелюб, изощренный политик, немножко циник и сноб. И вдруг - такая самоотверженность: или принцип, или жизнь.
И это куда больше, чем сама президентская кампания, привлекло к ситуации в Беларуси внимание мира. В защиту узника выступили Госдепартамент США и председатель ОБСЕ, Amnisty International объявила Гончара узником совести.

Стоит, правда, заметить, что эти заявления были в общем-то выдержаны в правозащитном духе - это были протесты против лишения свободы человека, не применявшего насилия. Вопрос о том, считают ли авторы этих заявлений Гончара председателем легитимного государственного органа, тщательно обходился. Но именно теперь, после отсидки Гончара, продолжать оставлять этот вопрос без ответа стало неизмеримо труднее.